Доктрина национальных интересов в годы холодной войны
Часть третья. Восточно-азиатский международно-политический регион: проблема военной безопасности
Глава 3. Национальные интересы и политика безопасности США в Восточной Азии
В американской теоретической литературе со времен Г. Моргентау не утихают споры вокруг определений категорий национальных интересов и безопасности. Истоки подобных споров, как подчеркивал сам Моргентау, коренятся в том, что их “содержание определяется политическими традициями и общим культурным контекстом, в рамках которых нация формулирует свою внешнюю политику”. При всем этом, есть некоторые вещи, которые “все государства не могут не делать: защищать свою физическую, политическую и культурную сущность против посягательства других государств” (там же). Среди многих характеристик национальных интересов Моргентау вводит в них и такой элемент: “национальные интересы государств, в которых осознаются не только собственные интересы, но также интересы других государств, должны быть определены в терминах, совместимых с последними. В мире со множеством государств это есть требование политической морали; в эпоху же тотальной войны - это также условия для выживания”. Столь идеалистические требования Моргентау 1952 г. были вскоре преданы забвению политиками-прагматиками.
Здесь для нас важно то, что Моргентау еще не выделяет категорию безопасности из категории национальных интересов. Для него это, видимо, в то время было одно и то же.
Как указывает уже другой теоретик, Арнольд Вольфэрс, “в результате формулировка национальных интересов практически стала синонимом формулы национальной безопасности”. Для того, чтобы “развести” эти категории надо было ввести дополнительную категорию “ценности” или “основные ценности” (”core values”), слова, которые довольно активно употреблял У. Липпман. Вводя эту категорию, Вольфэрс предлагает такой вариант взаимосвязей: “Тогда безопасность есть ценность, которой государство может более или менее обладать, и которую оно стремится иметь в большей или меньшей степени. Она (категория безопасности) имеет много общего с категорией силы (power) и богатством (wealth), двумя другими ценностями громадной важности в международных делах. Однако если богатство измеряется количеством материальных ресурсов государства, а сила - его способностью контролировать действия других, безопасность в объективном смысле измеряется отсутствием угрозы приобретенным ценностям, а в субъективном смысле, отсутствием страха за то, что эти ценности будут подвержены угрозе. В обоих случаях национальная безопасность может восприниматься весьма широко: от почти полной опасности или чувства опасности до почти полной безопасности или отсутствием страха за нее на другой стороне”.
Проблема же, по мнению Вольфэрса, состоит в том, что не только внутри одного государства, но и со стороны других государств одни и те же явления воспринимаются по разному - “открытие”, сделанное еще древними греками, которое блестяще проиллюстрировано в Диалогах Платона. В данном же конкретном случае и Вольфэрс, замкнувшись на категории безопасности, так и не показал, в чем ее отличие от национальных интересов. Из его рассуждений создается впечатление, что это одно и то же. Впрочем, эта путаница продолжается до сих пор. Попытки сформулировать даже одну категорию национальных интересов через ее структурирование на фундаментальные, жизненно важные, национальные цели, фундаментальные национальные цели, внешнеполитические цели и т.д. можно считать провалившимися, поскольку все эти определения почти на 100% покрывают друг друга.
Сенатор У. Дж. Фулбрайт в свое время, видимо, весьма раздраженный всеми этими путаницами, в одном из своих обращений в конгрессе “приземлил” категорию “национальных интересов”, предварительно заметив: “Возможно, в абстрактном смысле существует объективная категория, которую называют ‘национальными интересами’. Но человеческая деятельность связана не с абстракциями…”. Он дал свое “операционное” (практическое) представление на этот счет, которое весьма любопытно: “В недавнем американском лексиконе существовало по крайней мере три концепции национальных интересов: идеологическая - с антикоммунистическим подходом холодной войны; геополитическая, которая рассматривает международные отношения как бесконечную борьбу за власть как ее последнюю цель; и институционально-правовая - подход, в соответствии с которым международные дела, так же как и внутренние, должны совершаться на основе законов. … В зависимости от того, какой подход вы признаете или не признаете, ваша концепция национальных интересов будет отличаться или конфликтовать с другими”.
Хотя сам Фулбрайт придерживался третьего подхода, однако в 60-е годы, точнее во второй половине 60-х годов, в основе национальной безопасности США лежал идеологический подход в его чистом виде. Наиболее последовательно его придерживался в то время тогдашний президент США Л. Джонсон, который сводил внешнеполитический интерес США к “поддержанию условий, в которых свободные общества могли бы существовать и процветать”. Весь вопрос только упирался в то, каким путем, какими средствами добиваться необходимых “условий”. Одни - минималисты - исходили из необходимости предотвращения “физической экспансии” коммунистических держав, другие - максималисты - путем “уничтожения всех врагов” Америки.
В 70-е годы, в период разрядки, верх взяли идеи школы политического реализма в духе “третьего подхода” Фулбрайта. В 80-е годы на поверхность вновь всплывают варианты доктрины национальной безопасности, сформулированные еще в начале 60-х годов сторонниками “идеал-политики”, т.е. идеологизированной политики, наиболее популярными среди которых считаются Р. Страус-Хюпе, В. Кинтер и С. Поссони. Они утверждали, что “в широком смысле всякая американская большая стратегия заключается скорее в сохранении и укреплении нашей политической системы, а не в поддержании мира. … Если наша цель заключается в сражении с коммунизмом, то из этого вытекает, что наша первостепенная задача состоит не в сохранении мира любой ценой, а в разрушении агрессивной мощи коммунизма”. Как известно, Р. Рейган именно в подобных выражениях и терминах определял задачи национальных интересов США. С присущей ему прямотой он заявлял (26 августа 1987 г., Лос-Анджелес): “Для восьми американских администраций и двадцати конгрессов основы американских внешнеполитических принципов оставались непоколебимы: противостояние тоталитаризму, защита демократических реформ и прав человека, содействие процветанию и свободы во всем мире, причем все это на основе мощной обороны и твердых обязательств перед союзниками и друзьями”.
В свое время доктрина национальных интересов оценивалась советскими политиками и международниками как идеология верховенства США в мировой политике. К примеру, тогдашний сановный “коммунист” А.Н. Яковлев писал, что доктрина “по своей сути… служила и служит шовинистическим оправданием верховной цели США - достижению мирового господства”. Другой, еще более высокопоставленный политик - М. Горбачев - в феврале 1987 г. на одном из международных форумов, говоря о США, подчеркивал: “Взгляд на мир как на свою вотчину, произвольное провозглашение зон своих “жизненных интересов” сохраняется и сегодня”.
Поразительно, что в отличие от этих “товарищей”, кардинально изменивших свои оценки американской внешней политики, сами американцы, как тогда, так и сейчас не отказываются от сути доктрины национальных интересов США в годы холодной войны. С предельной обнаженностью ее выразил Р. Хантер. Он писал: “Среди двух широких измерений - экономики и политики - идеология также играла критическую роль. … Во время Холодной войны фактически были три парадигмы - и только три парадигмы - для политики США: сдерживание Советского Союза. Две другие также были весьма просты - сдерживание распространения коммунизма (что прямо или косвенно относилось к усилению советской мощи и его позиций), и содействие развитию глобальной экономки под руководством США”. Най и Коеханэ вообще считают, что даже сама структура внешнеполитического аппарата США была оформлена под обслуживание политики “национальной безопасности” с ее антисоветской заостренностью.
Возможно, в этом ничего особенного нет, если иметь в виду, что истоком холодной войны и, как ее порождение военно-стратегическое противостояние между СССР и США, являлась идеология. Многие так считают, в том числе и один из ее проводников Р.Макнамар[1].
Я хочу подчеркнуть, что это возможно. Но насколько эта возможность обоснована, можно будет судить по внешнеполитическим доктринам после окончания холодной войны, и особенно после развала Советского Союза. С этого момента в России начался, как считали на Западе, процесс “демократизации” и вроде бы оснований для антикоммунистической доктрины “национальной безопасности” не существует. Так ли это?
[1] В частности, он писал: “Военное соперничество между Западом и Востоком является, безусловно,продолжением политического конфликта, который разделяет два блока… Источник напряженности - политическое соперничество”. - Макнамара Р.С. Пробираясь ощупью к катастрофе: первый век к ядерной эре. - МЭМО, № 12,1986, с. 82.
© Олег Арин
Персональный сайт
При полном или частичном использовании материалов ссылка на olegarin.com обязательна
