Теория ВА МПР
Часть третья. Восточно-азиатский международно-политический регион: проблема военной безопасности
Глава 1. Теория и история
Категория “интеграция” позволила выделить географическое пространство, где происходят интеграционные явления экономического свойства. Таким регионом в необъятном АТР оказалась Восточная Азия. Теперь необходимо вычертить географическое пространство, которое отвечало бы критериям целостности по политическому или военно-политическому основанию.
Системники считают, что основным критерием выделения международно-политического региона - МПР - является наличие “общих политических проблем”. Я оговаривал, что этого еще не достаточно. Необходима такая проблема или группа проблем, которая связала бы всех участников региональной системы отношений, что называется, по рукам и ногам.
В части первой было установлено наличие Восточно-азиатского международно-экономического региона (ВА МЭР) с системой субъектов отношений, функционирующей в определенном интеграционном пространстве. ВА МЭР фактически означает региональный экономический базис. Как известно, базису соответствует определенная надстройка. Следовательно, не только “общие политические проблемы”, но и существование складывающейся интеграционной экономической системы предполагает возникновение интеграционной политической системы.
Эти взаимосвязанные процессы в наиболее развитой форме нашли свое воплощение на европейском континенте еще до окончания холодной войны. В тот период экономическая интеграция сопровождалась политической и военно-политической, что послужило причиной возникновения системы институциональных структур в форме Европейского сообщества, НАТО, Европарламента, СЭВ, ОВД и т.д. Говоря о капиталистической интеграции в Европе, особенно если иметь в виду ее надстроечную часть, необходимо учитывать, что она в определенной степени, а некоторые считают - в решающей, стимулировалась образованием социалистического содружества, т.е. политическим фактором. В самом содружестве, в какой-то степени также в ответ на капиталистическую интеграцию, складывалась социалистическая интеграция. Весьма любопытен механизм действия коммуникативных связей. Интеграционный детерминант разделил Европу на две интегрированные политико-экономические зоны, а интегрант совместимости (прежде всего, проблема войны и мира), наоборот, соединял две части Европы в одно целое.
Здесь может возникнуть возражение читателя, не знакомого с литературой по системному подходу: как, дескать, может война или угроза войны “соединять”, когда, напротив, она разъединяет. На этой почве в свое время происходило взаимонепонимание между международниками-системниками и международниками-историками. Р. Коехане и Дж. Най пришлось объяснять эту мнимую несуразицу с помощью категории “взаимозависимости.
Взаимозависимость, писали они, не обязательно означает взаимовыгоду. Взаимная зависимость может порождаться и взаимными страхами, и взаимным сдерживанием. Угроза использования военной силы как раз и явилась фактором стратегической взаимозависимости между США и СССР, НАТО и ОВД. Угроза войны, так сказать, “соединила” противников в единое целое. Именно так было и в Европе. Международник мог бы утверждать: экономика разъединяла Европу, политика соединяла. Налицо диалектическое противоречие, которое не могло не решиться в пользу совместимости, поскольку ее главным детерминантом выступала проблема выживаемости, то, что ныне предпочитают называть проблемой военной безопасности.
В размытых, туманных, еще не устоявшихся формах механизм взаимоотношений между системами экономической и политической интеграции действовал и в Восточной Азии. Каким образом?
Для начала приведу определение политической интеграции, данное В.Г. Барановским: “Политическая интеграция между государствами есть формирование некоторого целостного комплекса на уровне их политических систем”.
В соответствии с концепцией гипостазийного комплекса выделим два уровня политической интеграции: систему субъектов и систему отношений субъектов политической интеграции. Первая система называется институциональной, вторая - функциональной.
У ученых нет единства мнений в отношении разграничения функций политических субъектов, что скорее всего вполне естественно, поскольку размыты или точнее двойственны сферы или поля их действия. Например, по Ю.В. Шишкову, функциональное содержание интеграционной политики может раскрываться в хозяйственно-политической, социально-политической, внешнеполитической и т.д. сферах. Но в сущности это не так важно. Сферу, необходимую для данного анализа, я обозначу как “международную” и “военно-политическую”.
Начнем с функциональной системы, которая, к тому же, исторически предшествует институциональной.
В отличие от Европы, где социалистическая часть была интегрирована и в политике, и в экономике, в Восточной Азии в системе отношений между социалистическими государствами отсутствовала как экономическая, так и политическая интеграция. Более того, между некоторыми ее элементами, в частности, по линии КНР - СССР, КНР - индокитайские страны, имели место отношения конфронтации.
Вместе с тем в этом регионе в качестве детерминанта коммуникативной связи между двумя блоками выступал интегрант совместимости, выраженный в форме борьбы между социализмом и капитализмом. Поскольку борьба эта носила глобальный характер и концентрированным ее выражением являлось противоборство между США и СССР, то она, естественно, находила свое воплощение и в Восточно-азиатском регионе. Региональными субъектами этой борьбы, помимо сверхдержав, являлись, с одной стороны, КНР, КНДР, МНР, СРВ, ЛНДР, НРК, с другой - Япония и другие капиталистические государства. Задача двух систем заключалась в том, чтобы, как минимум, сохранить параметрические свойства своей системы и каждого ее элемента, как максимум - изменить параметрические свойства противоположной системы или хотя бы одного из ее элементов. Эта общая, по существу классово-идеологическая, проблема, которая задавала движение всей международно-политической системе. В регионе эта борьба преломлялась в специфических, присущих только ВА МПР, формах.
Одной из важнейших специфических характеристик региона было особое отношение к вопросу о войне и мире. Субъекты этого региона, за единичными исключениями, в отличие, например, от стран Европы, не воспринимали эту проблему как актуальную, и тем более не рассматривали ее через призму проблемы выживаемости человеческой цивилизации. Они исходили также из того, что носителями и “разрешателями” этой проблемы являются США и СССР, в какой-то степени, и некоторые европейские державы. Она представлялась им как проблема надрегиональная, а значит и очень абстрактная. В немалой степени этот подход был вызван тем, что сами субъекты региона (за исключением КНР) не располагают стратегическим оружием и потому не могут оказывать какое-то влияние на стратегический баланс сил. В связи с этим в соотношении проблем выживаемости и идеологической борьбы более важной и чувствительной для большинства субъектов региона является идеологическая и нередко и классовая борьба.
Именно поэтому, кстати, проблема войны и мира трансформировалась для них в проблему безопасности региона, в проблему, более приземленную и отвечающую интересам большинства участников политики в ВА МПР. В общей форме проблема безопасности для них означает, во-первых, обеспечение воспроизводства существующих политико-экономических условий в каждой национальной системе, во-вторых, обеспечение национальных интересов субъектов в самом регионе.
Разнокачественные параметрические свойства и различные толкования понятия безопасности породили общие узлы противоречий, среди которых наиболее актуальными являлись противоречия на Корейском полуострове и в Индокитае.
Источником напряженности на Корейском полуострове является политико-идеологическое и военное противостояние двух Корей. Однако взаимоотношения между ними развивались в интеграционной политической “решетке”, сконструированной из отношений между КНДР, СССР и КНР, с одной стороны, Южной Кореей, США и Японией - с другой. Остроту этому очагу напряженности придавал тот факт, что проблема безопасности “помещена” здесь как бы на грань между миром и региональной войной.
Напряженность в Индокитае носила качественно иной характер. Если на Корейском полуострове противоборствующие стороны были четко разделены по системному признаку (социализм-капитализм), то в Индокитае после 1975 г. причиной конфронтации являлось различное толкование геостратегических интересов однотипных государств. В узел противоречия между КНР, СРВ, НРК прямо и косвенно были вовлечены на стороне двух последних СССР, ЛНДР и МНР, на стороне первой - страны АСЕАН, США и Япония.
Среди “спящих” проблем, которые могут в любой момент “проснуться”, следует выделить тайваньскую проблему. Она время от времени заставляет искриться линию США-КНР-Япония. Объективно задача США и Японии на протяжении трех десятков лет заключалась в том, чтобы “оторвать” КНР от социалистической системы, интегрировать ее в политико-экономическую сеть капиталистических отношений; у СССР, естественно, была противоположная задача - стимулировать закрепление КНР в социалистической системе. В те годы, между прочим, Вашингтон, Москва и Токио рассматривали КНР в качестве объекта политики. На самом деле Китай был не просто объектом политики, а субъектом, во многих случаях обыгравшим своих мощных контрагентов. Поэтому конфигурацию этой подсистемы логичнее представить через четырехугольную структуру: США - СССР - КНР - Япония.
Система функциональных отношений порождала и систему субъектов отношений, в том числе и организованную в институциональные структуры, хотя последние и не представляли собой целостность. Системный подход, как уже говорилось, допускает такой вариант (целостность есть система, но система не обязательно есть целостность). Институциональная структура в какой-то степени отражает качество интеграционной системы: там, где она “сгущена”, более развита, там же находятся и более усложненные, более развитые институциональные структуры. Например, насыщенные интеграционные экономические связи между США и Японией сочетаются с хорошо отлаженной военно-политической интеграцией, закрепленной договором безопасности и механизмами регулярных политических и военных контактов на самом высоком уровне.
Менее жесткий институциональный каркас существует между США, Японией и Южной Кореей. Наиболее слабым ее звеном является сторона Япония-Южная Корея.
Существует еще один военно-политический каркас, на который США через военные договоры с Таиландом и Филиппинами навешивают сеть военно-политических отношений со странами АСЕАН.
Отлаженная система политических и экономических связей имеется внутри АСЕАН. В качестве таковой выступают регулярные совещания министров иностранных дел и министров экономики стран-членов АСЕАН, в которых принимают участие соответствующие министры США, Японии, Австралии, Новой Зеландии, Европейского сообщества.
Среди отдельных социалистических стран также существовал механизм политических структур, которые, правда, носили “разорванный”, незамкнутый характер (военные договоры с КНДР, МНР, Вьетнамом).
Таким образом, развитие функциональной системы и обозначенные каркасообразующие институциональные органы хотя и не во всем совпадают, однако довольно четко очерчивают контуры политического пространства, в котором прослеживается тенденция к политической интеграции с одними и теми же участниками.
Следует обратить внимание на то, что в ВА МПР, точно так же, как и в ВА МЭР, отсутствуют Канада, страны ТЛА, Океании. Они не вписались в этот регион отнюдь не по моей воле, а по воле, точнее логике, системного подхода. Ведь не от наблюдателя зависит отношение Кирибати или Науру к судьбе Корейского полуострова, а Гондураса - к проблеме вьетнамо-китайских отношений. Политические и экономические интересы Канады, ориентированные в большей степени на Европу, чем на Восточную Азию, предопределяли ее пассивную позицию в отношении горячих точек в ВА МПР.
При этом важно отметить тот факт, что и базис, и надстройка очерчивают один и тот же регион - Восточную Азию, которая предстает, таким образом, особой зоной мировой политики, с присущей только ей региональной экономической и политической спецификой.
Выше описана система, сформировавшаяся до конца “холодной войны”. Задача теперь заключается в том, чтобы выяснить, претерпела ли она трансформацию после коллапса СССР и внедрения в Россию капиталистической системы. Теоретически эти события должны изменить параметрические свойства системы или, по крайней мере, заменить их на столь же мощные параметры системообразующего свойства. Другими словами, сохранился ли Восточно-азиатский международно-политический регион, а если да, то какие коммуникативные и параметрические явления определяют существование такого региона?
Чтобы облегчить ответ на эти вопросы, надо вспомнить, хотя бы очень коротко, историю развития ситуации в Восточной Азии после второй мировой войны.
© Олег Арин
Персональный сайт
При полном или частичном использовании материалов ссылка на olegarin.com обязательна
